Зодческая работа бр. Ал.А.
«Человек есть незавершенное существо, обязанное завершить себя».
— Николай Федоров
Любезные братья. В современной историографии русский космизм обычно описывается как неоднородное поле, в котором различаются как минимум естественнонаучная и религиозно-философская линии.
В обзорных академических публикациях к первой обычно относят Федорова как родоначальника, затем — Циолковского, Вернадского, Чижевского и ряд других авторов; к религиозно-философской — Соловьева, Бердяева, Флоренского, Булгакова и близких им фигур.
Уже из этого следует важная методологическая оговорка: то, что мы сейчас понимаем под понятием «русский космизм» — мало похоже на какое-то закрытое сообщество. И также не тянет на единую школу. Скорее ретроспективно собранный комплекс разрозненных интеллектуальных философов конца XIX-го — начала XX-го веков.
Масонство и русский космизм не связаны институционально напрямую. Но они глубоко пересекаются на уровне метафизики, символического мышления и идеи преобразования человека и мира.
Я не нашел каких-либо подтверждений того, что его яркие представители были масонами (об этом ниже). Но развивались они в культурной среде, сформированной масонским просвещением XVIII-XIX вв. Их философия, по сути, секуляризированное продолжение масонского проекта «строительства человека как космического существа».
Масонство как матрица мышления
В монографии Инны Иннокентьевны Золотухиной «Метанатурфилософия русского космизма — из прошлого в будущее: Триединый взгляд» (издательство LAMBERT Academic Publishing, 2011 г.) для себя отметил презабавную траекторию, которая и стала основой для этой зодческой.
Хотя автор об этом не высказывается напрямую, однако исследователям королевского искусства все понятно между строк. Масонство в России было запрещено в 1822 году — и именно после этого в русской мысли начинает вызревать то, что позже назовут русским космизмом.
Совпадение? Не думаю. Кто, как не мы, любезные Братья, знаем, что в истории совпадений практически не бывает.
К моменту закрытия в России лож, масонство успело сделать главное. Оно заложило язык мышления, допустив, что человек не просто подданный империи, а строитель, мир — не данность, а незавершенный храм, а истина — не догма, а труд, ежедневная работа каждого свободомыслящего человека.
Хоть исторически масонство в России и не стало массовым движением — к концу XVIII века речь шла о сотнях, а не сотнях тысяч членов, действовало оно как интеллектуальный катализатор, формируя элиту мышления. Именно оно создало практику символического анализа и ввело идею внутренней работы как метода познания.
В масонской традиции это выражено через работу с «неотесанным камнем» с помощью зодческих и ритуала как инструмента трансформации. В своих ранних зодческих работах, я отмечал, что таковые являются не простыми формами, а механизмами изменения природы человека.
Были ли космисты масонами?
В основной корпус моего исследования я включил Николая Федорова, Константина Циолковского, Владимира Вернадского, Александра Чижевского, и Николая Бердяева — минимальный и наиболее устойчивый набор фигур, без которых невозможно обсуждать религиозно-философскую и естественнонаучную ветви космизма. В контекст, но не в основную просопографическую таблицу, также попали Владимир Соловьев и Павел Флоренский как пограничные и часто включаемые в религиозно-философскую ветвь персонажи.
Для проверки вопроса о принадлежности их к масонству был применен строгий критерий доказательства. «Установленным членством» считалось только то, что подтверждалось опубликованным документом ложи, записью в архивах, авторитетным биографическим словарем по русскому масонству или надежным мемуарным свидетельством с идентифицируемой ложей и датировкой.
Базовым реестром для этого послужил свод Андрея Серкова «Русское масонство. 1731-2000», построенный на большом массиве архивов и содержащий биографии более 12 тысяч масонов. А для конкретизации биографий дополнительно использованы карточка фонда Бердяева в Российском государственном архиве литературы и искусства, публикации и электронные коллекции Архива Российской академии наук, а также официальные музейные и научно-справочные ресурсы по Циолковскому, Чижевскому, Вернадскому и Федорову.
Там, где такие источники не давали прямого указания на посвящение в ложу, мною употребляется формулировка «не установлено», а не категорическое «не был масоном».
Подобная процедура важна еще и потому, что поздние популярные и сетевые публикации нередко смешивают три разных уровня: реальное членство в ложе, интерес к масонству как к историко-культурному явлению и просто тематическое сходство.
Для темы русского космизма такая подмена особенно опасна. Универсализм, братство, символика света, идея «внутреннего храма» и эсхатологические ожидания присутствуют не только в масонстве, но и в православной экклезиологии, немецкой мистике, романтизме, теургии Серебряного века, эволюционизме и естественнонаучном холизме.
Самым близким к масонству был пожалуй лишь Бердяев. Но именно как историк русского духовного типа и комментатор масонского наследия, а не как документированный «брат».
Но случай Бердяева принципиально иной. Во-первых, в своей автобиографической книге «Самопознание» (1949 год) он прямо пишет: «Меня смешило, когда меня подозревали в том, что я член оккультных обществ, масонских лож и тому подобное», связывая эти подозрения с незнанием его характера и неспособности подчиняться организации. Это наиболее сильное персональное свидетельство из всех персон, попавших в мое исследование. Во-вторых, именно Бердяев оказывается главным космистом, который систематически размышлял о масонстве как о культурном феномене.
Например, в «Русской идее» (1946 год) он писал, что масонство в России XVIII века было «единственным духовно-общественным движением», что в нем «произошла формация русской культурной души», что русские масоны «искали истинного христианства» и хотели построить «невидимый храм».
Поэтому в своем исследовании я оценивал степень влияния раздельно для двух уровней: организационного и идейного.
На организационном уровне для всех рассмотренных лиц влияние масонства осталось неустановленным. На идейном же вполне можно говорить о низкой или средней плотности масонского культурного резонанса, наиболее выраженной у Бердяева, заметной, но опосредованной у Федорова, и слабой либо фоновой у Циолковского, Вернадского и Чижевского.
Сравнительная таблица к зодческой работе «Храм, возведенный к звездам: русский космизм как незавершенная степень масонского делания»
Несмотря на полученные выводы, нельзя было не отметить еще один факт — русский космизм наследовал масонскую идею не как организацию, а как парадигму. Именно через его ярких представителей и формировалась та стройная интеллектуальная традиция, в которой человек мыслился носителем универсальной миссии, а разум — инструментом преобразования мира.
Почему космизм оказался возможен именно в России
Выскажу неприятную, но честную мысль. В силу того, что масонство в России не стало массовым движением (и вовсе не из-за слабости идеи), оставшись элитарным по структуре и слабым по охвату, именно такое стечение обстоятельств создало презабавный парадокс: идеи Ордена не институционализировались — и поэтому не умерли.
Выйдя из лож они растворились в культуре и перетекли в совершенно разные разделы философии. И там, без ритуала, без структуры и дисциплины — стали как-будто радикальнее.
Русский космизм, если хотите, это масонство без фартука. Возможно, без тормозов, но я этого не говорил.
Главное различие между ними — границы ответственности. Масон работает над собой. Философ-космист — над человечеством. Масон строит храм внутри. Космисты пытаются перестроить Вселенную.
Да, русский космизм не является продолжением масонства в институциональном смысле. Но я вижу в нем его философского наследника или, если угодно, последнюю степень метафизического радикализма, до которой масонство само не дошло.
Любезные братья, свою зодческую работу я позволю завершить, возможно, довольно смелой и неожиданной мыслью, которая преследовала меня на протяжении всего времени работы над столь непростой темой.
Если масонство задало вопрос «Кем должен стать человек?», то русский космизм сумел на него ответить: «Богом, если хватит смелости».
И в этом ответе — и величие, и крамо́ла, и опасность.
Я сказал.
